Нулевой цикл - Алексей Викторович Ручий

3

Белые хлопья медленно оседают между сосен и берез, ложатся на желтый песок, покрывают примятую траву. Снег в середине сентября – такого Артему даже в Питере не доводилось видать, а вот в Нижегородской области, которая значительно южнее, – пожалуйста.

Снег кружится в воздухе небольшими вихрями, укрывает землю склизкой чешуей. Белые шапки на крышах автомобилей, на маскировочных сетках, на брустверах вырытых в лесу окопов и капониров.

Артем ежится, идет к командно-штабной машине, сокращенно – КШМ. В пустой котелок падают мокрые снежинки. Хочется курить, но курева нет, все сделанные к выезду на учения запасы давно уничтожены.

Ходит слух, что раз в неделю в лагерь контрабасов приезжает автолавка, «чипок» на колесах, где можно купить сигарет и жратвы, но ее никто ни разу не видел. Да и топать до лагеря контрабасов километра три по лесу.

Возле КШМ суетится Афанасьев, пытается приладить какой-то провод.

– Сань, закурить есть? – спрашивает Артем, не ожидая положительного ответа.

– Скажешь… Откуда? – Афанасьев не поднимает головы, возится со своим проводом.

– Ну и черт с ним, пойду спать тогда, – Артем обходит машину, тянет на себя дверь КУНГа.

В полутьме КУНГа, нарушенной скользнувшим от двери лучом света, матово поблескивают панели радиостанций.

Артем вешает котелок на крючок у двери, по соседству с неисправной радиогарнитурой, котелок звонко цокает по металлическому корпусу тангенты. Закрывает дверь, ложится на прохладное сиденье, кутается в бушлат.

Долго лежит в темноте, сон не идет. Хочется курить и жрать. Голод на учениях, пожалуй, еще большая напасть, чем отсутствие сигарет. Есть хочется всегда. Возможно, всему виной свежий воздух и большие нагрузки при непропорционально маленьком пайке. Артем ворочается, думает о гражданке.

В армии он оказался не от большого желания. После того кипежа, что они навели в Москве, менты взяли в разработку многих его товарищей, Артем просто заметал следы. В конце концов, при таких раскладах армия была не самым худшим вариантом. Раз уж школа жизни, как часто называл армию отец, сама просилась в его биографию, приходилось сделать шаг навстречу.

Правда, ожидания его не оправдались. Школа жизни тянула максимум на детский сад. Такого бардака, хаоса и повсеместного пофигизма Артем не встречал ни в студенческих общагах, ни на сходках неформалов-анархистов. Он искренне недоумевал, что эта армия будет делать, если завтра, не дай бог, случится война. За Артемом, например, не был закреплен даже автомат…

А на гражданке бывшие товарищи прячутся по всей стране, у знакомых, родственников, на случайных вписках. Кого-то арестовали и шьют срок. Кто-то отошел от политических дел, решил начать более спокойную жизнь. Артем их не осуждает, каждому свое. Он и сам не уверен, что вернется к былым делам, когда демобилизуется. Одно дело – играть в революцию, когда тебе двадцать, и совсем другое – когда, например, двадцать пять. За эти пять лет неизменно становишься циником. Или трупом. Ни циник, ни тем более труп не верят в революцию.

Со скрипом отворяется дверь, показывается голова командира взвода лейтенанта Семенова. На его шапке мокрые крупицы снега.

– Спишь? – спрашивает Семенов. Семенов – Артемов ровесник, «пиджак», то есть офицер-срочник, призванный после окончания военной кафедры в вузе, такие среди кадровых офицеров уважением не пользуются, неудивительно, что командир роты Веригин постоянно вешает на Семенова все самые неудобные работы и дежурства.

Артем приподнимается на сиденье.

– Не сплю, товарищ лейтенант, думаю.

– Думать солдату вредно.

Это уже слова Веригина, под копирку.

– Командир роты это уже говорил.

Семенову крыть нечем, он отступает.

– Ладно, думай. Тут, кстати, командиру батальона разнарядка на контрактников пришла, не желаешь?

– Спасибо, товарищ лейтенант. Я, пожалуй, как и вы, как-нибудь свой срок отмотаю и на гражданку вернусь, – улыбается Артем.

– Ну смотри. На гражданке сейчас кризис, работы нет. А тут деньги платят, все стабильно…

– Да бросьте вы, товарищ лейтенант, веригинские песни петь. Слышали уже. – Семенов в очередной раз повторяет любимые речи ротного. Тот обожает рассуждать про экономический кризис, агитируя на подписание контракта.

Артему на кризис плевать. Он знает, что комбату в дивизии дают премию едва ли не в двадцать тысяч за каждого новоиспеченного контрабаса, вот тот и нагружает ротных, чтоб агитировали. Ну а Семенов просто повторяет за Веригиным: видимо, тот в свою очередь нагрузил этим головняком его. В армии никто ничего не хочет делать своими руками, для этого есть субординация. Хочешь похерить какое-нибудь дело – поручи его своему подчиненному.

– Ладно, черт с ним, с контрактом. – Семенову самому становится скучно, он понимает бесперспективность начатого им разговора. – Через полчаса радиотренировка, заводите с Афанасьевым агрегат.

– Жаль, что вы не курите, товарищ лейтенант, – вздыхает Артем, поднимаясь с нагретой им лавки.

– И ты бросай, – советует Семенов и идет прочь.

Медленно падает снег, на земле белые кляксы свежих сугробов. Вот тебе и сентябрь.

4

Это плохое время для героев, прямо-таки никудышное. Среди повсеместно воцарившегося мещанства и поп-культуры герои загибаются один за другим, сходят на нет. Им просто не хватает кислорода.

Мы крутим The Prodigy и Depeche Mode, Nirvana и Limp Bizkit – ребят как минимум из прошлого десятилетия; кто-то копает глубже и до дыр заслушивает пластинки The Cure или Joy Division, гремевших еще до их рождения, у кого-то вечный Вудстокский фестиваль и до сих пор живы Виктор Цой и Егор Летов. На нас футболки с Че Геварой и Сидом Вишезом, Джимом Моррисоном и Мэрилин Монро. Все наши герои из прошлого, все наши герои мертвы. Даже те, кто живы, – все равно мертвы. Наше время не рождает новых кумиров.

Мы и сами в этом плане бесплодны. Никто из нас не войдет в историю, не прогремит в веках. Мы будем поколением теней, поколением нулевых – Поколением Ноль. Образцовым Поколением Его Величества Ноля. Что тут скажешь? Vive le Zéro!16

Как ни странно, многие из нас это понимают. И ничего не делают. Пусть будет так, и поделом всем нам. Я в том числе.

Медленно кружится снег, ложится на тротуар, превращается в грязь. Я стою, сжимая сигарету озябшими пальцами, смотрю, как искрятся прозрачные кристаллики льда в свете уличных фонарей. «Зима будет долгой, но все обойдется», – вспоминается строчка из одной старой песни17.

Хлопает дверь бизнес-центра, появляются Андрей и Артем. Наконец-то. Я успел немного замерзнуть, ожидая их.

Артем с ходу стреляет у меня сигарету, свои у него закончились.

– Много куришь, – ухмыляюсь я, протягивая пачку.

– А что еще на работе делать? – отвечает он. – Работать, что ли?

– Курить – здоровью вредить, – равнодушно замечает Андрей.

– Да что вы говорите!..

– Ладно, пойдем уже.

Втроем мы топаем в сторону станции метро. Артем хвастается, что взял билеты на февральский концерт Депешей. Слушаем его молча, каждый думает о своем.

Сегодня пятница, и мы идем в бар. Такое у нас обыкновение – напиваться по пятницам после работы. Хотя официально это именуется «заглянуть на пару кружечек». Но домой мы обычно приходим на рогах, я-то уж точно. Думаю, в этом плане мы не одиноки, полстраны, вкалывающей в офисах (и не только), так делает.

Бар находится метрах в трехстах от станции метро, мы срезаем темными заснеженными дворами. Серые сталинские многоквартирные дома смотрят на нас желтыми заспанными глазами. Мертвые дома умершей эпохи смотрят на нас, живых, ничем не отличающихся от мертвых. В еще более мертвую эпоху.

В баре накурено и громко играет музыка. Во всех сетевых барах одна проблема: слишком громкая музыка. Приходится кричать, чтобы услышать друг друга. Впрочем, люди приходят сюда не общаться.

Офисный планктон, все эти менеджеры и супервайзеры ведут слишком много пустой болтовни в своих офисах – такая уж у них работа, поэтому здесь можно и помолчать, накачиваясь недорогим (и зачастую хорошо бодяжным водой) пивом. Наверное, именно такой логикой руководствуется администрация